Заочный разговор с Гоголем

Заочный разговор с Гоголем

О  Николае Васильевиче Гоголе уже сказано столько, что попытаться добавить что-либо еще, лишь пустая трата времени. Однако было бы очень интересно узнать, что думает о себе сам писатель.

Эти вопросы при жизни никогда не были ему заданы. Их сформулировали мы. Но ответы давал сам писатель.

– Вы  попробовали  себя  на  государственном  «поприще»?

– Прежде чем вступить на поприще писателя, я переменил множество разных мест и должностей, чтобы узнать, к которой из них я был больше способен; но не был доволен ни службой, ни собой, ни теми, которые надо мной были постановлены. Я еще не знал тогда, как многого мне недоставало, затем чтобы служить так, как я хотел служить. – Что Вы имеете ввиду, говоря о том, что Вам  тогда много недоставало для реализации себя  на государственной  службе?

– Я не знал тогда, что нужно для этого победить в себе все щекотливые струны самолюбия личного и гордости личной, не позабывать ни на минуту, что взял место не для своего счастья, но для счастья многих тех, которые будут несчастны, если благородный человек бросит свое место, что позабыть нужно обо всех огорчениях собственных. Я не знал еще тогда, что тому, кто пожелает истинно-честно служить России, нужно иметь очень много любви к ней, которая бы поглотила уже все другие чувства, – нужно иметь много любви к человеку вообще и сделаться истинным христианином во всем смысле этого слова. А потому и немудрено, что, не имея этого в себе, я не мог служить так, как хотел, несмотря на то, что сгорал действительно желанием служить честно.

– И  что произошло?

– Как только я почувствовал, что на поприще писателя могу сослужить также службу государственную, я бросил все: и прежние свои должности, и Петербург, и общества близких душе моей людей, и самую Россию, затем чтобы вдали и в уединении от всех обсудить, как это сделать, как произвести таким образом свое творенье, чтобы доказать, что я был также гражданин земли своей и хотел служить ей.

– А когда впервые  начали писать?

–  Первые мои опыты, первые упражненья в сочиненьях, в которых я получил навык в последнее время пребыванья моего в школе, были почти все в лирическом и серьезном роде. – Как  относились к критике?

– Никогда и прежде я не пренебрегал советами, мненьями, осужденьями и упреками, уверяясь, чем далее, более, что если только истребишь ее себе те щекотливые струны, которые способны раздражаться и гневаться, и приведешь себя в состояние все выслушивать спокойно, тогда услышишь тот средний голос, который получается в итоге тогда, когда сложишь все голоса и сообразишь крайности обеих сторон, – словом, тот всеми искомый средний голос, который недаром называют “гласом народа и гласом божиим”. – В последние годы жизни, особенно после выхода в свет  Вашей книги “Выбранные места из переписки с друзьями”, Вас стали обвинять в том, что Вы против просвещения народного. Вы были согласны с этим?

– Сколько я себя ни помню, я всегда стоял за просвещенье народное; но мне казалось, что еще прежде, чем просвещенье самого народа, полезней просвещенье тех, которые имеют ближайшие столкновения с народом, от которых часто терпит народ. Мне казалось, наконец, гораздо более требовавшим внимания к себе не сословие земледельцев, но то мелкое сословие, ныне увеличивающееся, которое вышло из земледельцев, которое занимает разные мелкие места и, не имея никакой нравственности, несмотря на небольшую грамотность, вредит всем, затем чтобы жить на счет бедных. Для этого-то сословия мне казались наиболее необходимыми книги умных писателей, которые, почувствовавши сами их долг, умели бы им их объяснить. А землепашец наш мне всегда казался нравственнее всех других и менее других нуждающимся в наставлениях писателя. – А что касается «самоуничижения» в книге?

– Я не считал ни для кого соблазнительным открыть публично, что я стараюсь быть лучшим, чем я есмь. Я не нахожу соблазнительным томиться и сгорать явно, в виду всех, желанием совершенства, если сходил затем сам сын божий, чтобы сказать нам всем: “Будьте совершенны так, как совершенен отец ваш небесный”. Что же касается до обвинений, будто я из желания похвастаться смирением в книге моей показал уничижение паче гордости, то на это скажу, что ни смирения, ни уничижения здесь нет. Пришедшие к этому заключению обманулись сходством признаков. Противным действительно я казался себе самому вовсе не от смирения, но потому, что в мыслях моих чем далее, тем яснее представлялся идеал прекрасного человека, тот благостный образ, каким должен быть на земле человек, и мне становилось всякий раз после этого противно глядеть на себя.

–  И всё-таки, почему столь разительный поворот?

–  Поверкой разума поверил я в то, что другие понимают ясной верой и чему я верил дотоле как-то темно и неясно. К этому привел меня и анализ над моею собственной душой: я увидел тоже математически ясно, что говорить и писать о высших чувствах и движениях человека нельзя по воображению: нужно заключить в себе самом хотя небольшую крупицу этого, – словом, нужно сделаться лучшим.

– Извините, за этот вопрос даже в заочном диалоге с Вами, но как быть с теми   выводами о состоянии Вашей  психики, которые не раз звучали в Ваш адрес?

– Можно делать замечания по частям на то и на другое, можно давать и мнения, и советы; но выводить, основываясь на этих мнениях, обо всем человеке, объявлять его решительно помешавшимся, сошедшим с ума, называть лжецом и обманщиком, надевшим личину набожности, приписывать подлые и низкие цели – это такого рода обвинения, которых я бы не в силах был взвести даже на отъявленного мерзавца, который заклеймен клеймом всеобщего презрения. Мне кажется, что, прежде чем произносить такие обвинения, следовало бы хоть сколько-нибудь содрогнуться душою и подумать о том, каково было бы нам самим, если бы такие обвинения обрушились на нас публично, в виду всего света.

Подготовил  Лазарь Модель.

Назад к списку новостей