Корней Чуковский: Дневники (часть 2-я)

Март. 7-го, среда <…> Красота и больше ничего! Красиво сказать:
Товарищ, верь: взойдет она,
Заря пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
(Чаадаеву, 18 г.)
Пушкин говорит. Но с другой стороны очень красив и такой
возглас:
Зависеть от властей, зависеть от народа — не все ли нам равно?
(36 г., Пиндемонте якобы)
Он и возглашает.
И не в возгласе дело. А в настроении. Красиво и упоительно
быть пророком отчизны своей — вот вам «Клеветники России»,
где Наполе[о]н назван наглецом, а вот вам в «Пиндемонте»: «не все
ли мне равно, свободно ли печать морочит олухов иль чуткая цензура в журнальных замыслах стесняет балагура?»
Все равно! Ну а в послании к цензору (24 г.):
Скажи: не стыдно ли, что на святой Руси,
Благодаря тебя, не видим книг доселе?
1
Стыдно. Человек, которому все равно, пристыживает… Скажут,
разница лет. Убеждения переменились. Под влиянием чего? Ерунда! Для таких людей, к[а]к он , — убеждения не нужны. Пишет он
Чаадаеву — думаешь, вот строгий ригорист, вот боец. Чуть не в тот
же день он посылает Кривцову письмецо, о содержании которого
отлично дает понятие такой конец: «люби недевственного брата,
страдальца чувственной любви». Просмотреть письма — прелесть.
В письме к каждому лицу он иной: к Вяземскому — пишет один
человек, к Чаадаеву другой; и тип этот выдерживается на протяжении 30 писем. Выдерживается совершенно невольно, благодаря
внутреннему чутью художественной правды, выдерживается невольно, я готов даже сказать: против воли. Он сам не понимал себя,
этот бесконечный человек, он всячески толковал про какую-то
особую свободу, про какие-то права, объяснял себе себя: хотел
сделать себя типом каким-то, для себя хотел типом быть, в рамки
себя заключить. Прочитать его письма к Керн. Это милый шалун,
проказник, славный малый, рубаха-парень — и весь тут, кусочка
нельзя предположить лишнего, вне этого определения. Вот образчик тона этого письма: «Вы пишете, что я не знаю вашего характера — да что мне за дело до вашего характера? Бог с ним! разве
у хорошеньких женщин должен быть характер? Главная вещь —
глаза, зубы, руки и ноги!.. Если б вы знали, какое отвращенье,
смешанное с почтением, я питаю к вашему супругу. Божество мое!
Ради Бога, устройте так, чтоб он страдал подагрой. Подагра! Подагра! Это моя единственная надежда!» Ну и вдруг:
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты , —
я не знаю лучшего стихотворенья.

Соединить и то и другое — вот он истинный, живой.
<…> Вот даю себе слово. Подтянуться в своем дневнике. Заставить его хоть сколько-нибудь отражать мою жизнь, К[а]к это сделать. Потом. <…> К[а]к это сделать? Во-первых, никогда не садиться
за дневник, не имея, что сказать, а во-вторых, вносить сюда все
заметки насчет читаемых книг.
8 марта <…> 8 часов. Открыл форточку — и взялся перед сном
почитать письма Тургенева к Флоберу: («Русск. М[ысль]» 26 VII)
вдруг шум. Я к окну. Дружный, весенний дождь. А утром сегодня
было дивно хорошо. Восток красный, края туч золотые. <…>
У Тургенева была дочь, прижитая им от крепостной его матери.
Он признался в этом г-же Виардо, та взяла ее к себе в Париж и
воспитала там.
9 марта. Письма Тургенева к Флоберу — ничего интересного. Каминский в предисловии уверяет, что Т. и Ф. были ужасно дружны,
просто влюблены друг в друга. Может быть! Но в письмах нет
ничего сердечного, ничего задушевного… Советы, котор. давал Флоберу Т., им не исполнялись. Т. советовал переменить заглавие
романа «Education sentimentale» — Фл. не переменил, Т. советовал
скорее кончить «Antonis» — Фл. кончил его через 4 г[ода] после
совета. Интересна лестница обращений Т. к Флоберу: «Cher Monsieur», «Cher Monsieur Flaubert», «Mon cher confrère», «Mon cher
ami», «Cher ami», «Mon bon vieux»…
2
Все какие-то коротенькие записочки, с турген. несколько надоедливым, несколько бестактным сюсюканьем.
<…> Читал Белинского. Не люблю я его статей. Они производят
на меня впечатление статей И. Иванова, Евг. Соловьева — Андреевича и проч. нынешних говорунов, которых я имею терпение
дочитывать до третьей страницы. Прочтешь 10, 15 стр., тр., тр., тр…
говорит, говорит, говорит, кругло, цветисто, а попробуй пересказать
что, черт его знает, он и сам не перескажет. Счастье этому писателю. Он и сам в письме к Анненкову сознается, что ему везет на
друзей, а чуть он помер, стали его друзья вспоминать и, по свойству
всех стариков, уверенных, что в «их время» было «куда лучше» —
создали из него мифич. личность. Некрасов, написавший эпитаф.
Белинскому, чуть только тот помер, называет его «приятелем»,
«наивной и страстной душой», а через несколько лет Бел. вырастает в его глазах в «учителя», перед памятью котор. Н. «преклоняет
колени»
3
. Тургенев был недоволен Добролюбовым и противопоставил ему Белинского — здесь уж и говорить нечего об объективности
4
. (Правда, Достоевский через десятки лет все же осмелился
назвать Бел . — сволочью, но на него так загикали, что Боже ты
мой!)

Корней Чуковский.