Лазарь Модель: Есть ли у нас судьба? (Разговор Воланда с Берлиозом (и Бездомным) — «Мастер и Маргарита»

Майский вечер, Патриаршие пруды. Берлиоз и Иван Бездомный спорят об антирелигиозной поэме: Иисуса, по мнению редактора, не было. К ним подсаживается незнакомец.
— Извините меня, пожалуйста, — заговорил он с иностранным акцентом, но не коверкая слов, — что я, не будучи знаком, позволяю себе… но предмет вашей учёной беседы настолько интересен, что…
— Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? — спросил он, обращая к Берлиозу левый зелёный глаз.
— Нет, вы не ослышались, — учтиво ответил Берлиоз, — именно это я и говорил.
— Ах, как интересно! — воскликнул иностранец.
— А вы соглашались с вашим собеседником? — осведомился неизвестный, повернувшись к Бездомному.
— На все сто! — подтвердил тот.
— Изумительно! — воскликнул непрошеный собеседник и, приглушив голос, сказал: — Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, ещё и не верите в бога? Клянусь, я никому не скажу.
— Да, мы не верим в бога, — чуть улыбнувшись испугу иностранца, ответил Берлиоз. — Но об этом можно говорить совершенно свободно.
— Вы — атеисты?!
— Да, мы — атеисты, — улыбаясь, ответил Берлиоз.
— Ох, какая прелесть! — вскричал иностранец.
— В нашей стране атеизм никого не удивляет, — дипломатически вежливо сказал Берлиоз, — большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге.
Иностранец встал и пожал изумлённому редактору руку:
— Позвольте вас поблагодарить от всей души!
— За что это вы его благодарите? — заморгав, осведомился Бездомный.
— За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно.
Дальше — о пяти доказательствах бытия божия:
— Но, позвольте вас спросить, как же быть с доказательствами бытия божия, коих, как известно, существует ровно пять?
— Увы! — с сожалением ответил Берлиоз, — ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало их в архив. Ведь согласитесь, что в области разума никакого доказательства существования бога быть не может.
— Браво! Вы полностью повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу. Но вот курьёз: он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство!
— Доказательство Канта, — тонко улыбнувшись, возразил Берлиоз, — также неубедительно. И недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов, а Штраус просто смеялся над этим доказательством.
— Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки! — бухнул Бездомный.
— Иван! — сконфузившись, шепнул Берлиоз.
— Именно, именно, — закричал иностранец, — ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком: «Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут».
Берлиоз решает, что перед ним сумасшедший, и спрашивает, откуда тот.
— Откуда я только что?.. Я был у самого Спасителя.
Потом Воланд называет себя специалистом по чёрной магии и историком, и Берлиоз на миг успокаивается: «А-а! Вы историк?» — «Я — историк. Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!»
После рассказа о Понтии Пилате (глава 2) разговор продолжается в главе 3. Воланд настаивает: Иисус существовал. Берлиоз возражает, что этого не может быть. Тогда Воланд переводит спор на то, управляет ли человек своей жизнью.
— Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.
Берлиоз возражает: вечер он распланировал — заседание в МАССОЛИТе, потом дача. Воланд отвечает, что Аннушка уже купила подсолнечное масло и разлила его, и что Берлиозу отрежут голову. Бездомному он предсказывает клинику для душевнобольных. На вопрос, кто он такой, Воланд отвечает стихами и называет себя.
Берлиоз решает, что иностранец — шпион или сумасшедший, и уходит к телефону-автомату вызывать милицию. У турникета он поскальзывается на масле, которое разлила Аннушка, и ему отрезает голову трамваем — ровно так, как было сказано на Патриарших.

Михаил Булгаков.